Лилии и шпаги

Лилии и Шпаги

Объявление

1625 г.
весна
На небосклоне Франции кто-то видит зарю новой эпохи, а кто-то прозревает пожар новой войны. Безгранична власть первого министра, Людовик XIII забавляется судьбами людей, как куклами, а в Лувре зреют заговоры, и нет им числа. И никто еще не знает имен тех, чья доблесть спасет честь королевы, чьи шпаги повергнут в трепет Ла-Рошель. Чьи сердца навсегда свяжет прочная нить истиной дружбы, которую не дано порвать времени, политике и предательству, и чьи души навеки соединит любовь.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Лилии и Шпаги » 1625 год - Преданность и предательство » Знаете ли вы, господа мушкетеры, о чем со мной говорил король?


Знаете ли вы, господа мушкетеры, о чем со мной говорил король?

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

4-е апреля 1625 года. Париж, улица Старой Голубятни, особняк господина де Тревиля. Кабинет и приемная. Утро, ближе к полудню.

2

- Если сам вам шпаги дал, как могу остановить я, - глухо напевал себе в усы де Тревиль, проходя через анфиладу комнат к кабинету.

В каждой из комнат его личного особняка на улице Старой Голубятни уже собралось достаточно народу, чтобы почувствовать всю тесноту скромного жилища именитого гасконца. Здесь были мушкетеры, дворяне, причем не только дворяне шпаги, но и мантии, придворные дамы и знатные парижанки, а также скромные буржуа, на чьи плечи ложилась львиная доля нескромного содержания элитного подразделения королевских войск. Словом, в особняке господина де Тревиля был представлен высший свет и парижская знать. И особенной нелюбовью капитана, хоть и тщательно скрываемой, среди всех собравшихся пользовались так называемые родственники. То были дядюшки и крестные отцы, тетушки и матери, супруги и вдовы, лелеявшие надежду получить заветную рекомендацию от самого "господина капитана мушкетеров" на имя юного дарования, еще только готовившегося ступить в большую жизнь, или потерявшего благоволение фортуны родственника, на чьи плечи возлагались надежды и амбиции целого семейства. Их прошения не имели никакого касательства к делам вверенной под командование де Тревиля роты мушкетеров, однако же, занимали огромную долю времени капитана, а потому сердили его несносно. И все же старый гасконец не был бы капитаном и возможно никогда не поднялся бы выше чина прапорщика, если бы не понимал всю важность именно этой части своих обязанностей - быть негласным покровителем всех страждущих и ищущих, чтобы в случае успеха их благодарность была обращена к нему и его мушкетерам, а следовательно, во благо короля и Франции.

- Как могу остановить я в грудь влетающий металл кровопролитья, - продолжал напевать де Тревиль свою любимую песенку и в глухом голосе слышались все более ворчливые нотки.

Он только что покончил с двумя наиболее важными мероприятиями без которых утро не могло состояться в должном порядке - смотром роты королевских мушкетеров и завтраком. И если от завтрака иной раз можно было и отказаться во благо короны и Отечества, то отказ от участия в общей перекличке и смотре строя капитан мушкетеров не прощал ни себе, ни другим. И именно в это утро часть обязательного ритуала была непростительным образом нарушена. А потому, чело капитана было суровее обычного, что вызвало волну обеспокоенного шепота за его спиной. Неразлучная троица друзей, его лучшие мушкетеры умудрились омрачить утро господина де Тревиля, едва не опоздав на утреннюю перекличку. Впрочем, что там утро - было бы пол-беды, но капитана лишили сна и всяческого настроения язвительные шуточки его величества, сообщившего накануне вечером как бы между прочим, что он уже давно подумывал, не передать ли командование ротой мушкетеров мадам де Шемро, раз уж она собралась принять постриг.

- Вы деретесь ради драки, ради смеха льете кровь... - допел капитан и полоснул острым взглядом по лицу караульного у входа в кабинет. Тот мигом распахнул обе створки дверей, пропуская господина де Тревиля и неотступно следовавшего за ним ординарца.

- Ваша совесть ни на миг не пробудится, - в своем кабинете де Тревиль пел уже в полный голос и дважды повторил последнюю фразу, - Не пробудится!

Нет, то зазвенели не оконные стекла в его кабинете, как могло показаться. Это всего навсего раздался звон скрестившихся шпаг тех из мушкетеров, кто не успел попасть в приемную капитана к общей аудиенции и теперь в надежде вырвать свою удачу друг у друга устроили шуточное сражение, исходом которого было продвижение в очереди на прием.

- Атоса, Портоса и Арамиса немедленно ко мне! - приказал де Тревиль ординарцу, тут же скрывшемуся за дверью.

3

- Клянусь честью, господа, супруга милейшего господина Кокнар тут вовсе не причем! Клянусь честью! – Портос стоял на лестнице особняка капитана де Тревиля на улице Старой Голубятни в окружении других мушкетеров, и блистал. Глазами, прищуренными от удовлетворения собственного тщеславия, зубами, обнаженными в деланно-скромной улыбке, и роскошным аграфом для плаща в виде крупного сапфира золотой оправе, на который и были обращены взоры его друзей. Ради такого случая, гигант сегодня даже не стал одевать форменную одежду, грозя навлечь на себя неудовольствие командира, на его плечи был накинут длинный плащ, купленный на деньги, изъятые проворным Мушкетоном с тела одного из гвардейцев кардинала, которому не повезло встретиться со шпагой Портоса в последней стычке. И плащ этот был обогащен необыкновенным украшением. Разумеется, это был подарок госпожи Кокнар, супруги этого скряги судейского, из кошелька которого она умудрялась выуживать экю, якобы тратя их на хозяйство, а сама баловала своего поклонника-мушкетера. Но, ради ее прекрасных пышных бедер, месье дю Валлон тоже иногда лишал Мушкетона одной из дневных трапез, и преподносил этой даме скромные подарочки, то корзину цветов, то шпильку для волос, находя при этом себя необыкновенно щедрым.

Его созерцатели не спешили верить в сказанные Портосом слова, тем более, что некоторые из них уже давно стали присказкой в его исполнении, однако же и вслух выражать свои сомнения никто не спешил. Бализарда, прикрепленная к перевязи хвастуна, была весомым аргументов в защиту его слов.
- Да вон спросите хотя бы у Арамиса, не далее, как вчера он был сам свидетелем того, как я покупал этот аграф в лавке у моста Святого Михаила! Скажите им, Арамис! – воскликнул Портос, выкатив грудь колесом, едва заприметив фигуру своего друга. Вся тройка сдружившихся мушкетеров была готова подтвердить слова друг друга, даже если один из них бы утверждал, что лично видел апостола Петра. Это было одной из сторон их привязанности. Только все вместе, и тогда им все по плечу.

Жаль, что Атос еще не пришел в себя от раны, полученной все в той же стычке, после которой появились деньги на новый плащ, и за рану эту Портос винил себя. Не досмотрел. Но черт побери, и у него тогда было трое противников! Да, слово Атоса решило бы все сомнения в этих завистливых глазах, что смотрели на бравого воина.
Но и Арамис не успел внести свою лепту в благонадежность слов приятеля, поскольку перед ними вырос ординарец де Тревиля, и объявил, что капитан ждет их, и Атоса. Друзьям пришлось оставить «зрителей».
- Что будем говорить командиру? – шепотом спросил здоровяк у стройного, как Аполлон Арамиса, когда они шли к кабинету. Он мигом растерял всю свою спесь, и даже будто бы уменьшился в размерах, склоняясь к голове своего спутника, поскольку лгать Арману дю Пейре не умел вовсе, как бы не старался. Тот словно бы видел его насквозь. Вся надежда была на Арамиса, на его быстрый и изворотливый ум, и что он подскажет другу, как постараться не выдать, что граф де ла Фер тяжело ранен. *

*согласовано со всеми упомянутыми участниками

4

- Если вы так говорите, то так оно и есть, друг мой, - смиренно ответил Арамис, подходя к гиганту-мушкетеру и вставая с ним рядом. Портосу достался взгляд, полный мягкой укоризны.
«Опять вы заставляете меня лукавить»,  - говорили голубые очи несостоявшегося аббата. – «Но я вас люблю, поэтому беру на себя этот грех».
К счастью для бессмертной души Арамиса, души, о которой он так сильно заботился, ему не пришлось долго усердствовать во лжи. И хорошо, что не пришлось, поскольку мушкетер еще не исповедался и не получил отпущение иных своих прегрешений, совершенных нынче ночью. Увы, плоть слаба, а сердце мушкетера беззаветно верило в любовь.

- Прошу прощения господа, но служба превыше всего, - извинился он перед своими товарищами, и прошептал Портосу, входя вслед за ординарцем в кабинет капитана де Тревиля. – Что будем говорить, друг мой? Это зависит от того, что у нас будут спрашивать. Пока что мы будем молчать. Если господин де Тревиль в добром расположении духа, то молчим и улыбаемся, если же нет, молчим с виноватыми лицами, Портос, и молимся, чтобы гроза, погромыхав на горизонте, не обрушилась на наши головы.

Войдя в кабинет, в котором их распекали несчетное количество раз, и несчетное количество раз хвалили, кабинет, куда любой из мушкетеров мог прийти, как в исповедальню, и знал, что его примут, выслушают и помогут, Арамис поклонился капитану де Тревилю так же низко и почтительно, как поклонился бы королю. И, хотя несостоявшийся аббат был склонен в душе к лицемерию и интригам, любовным и политическим, перед этим великим человеком он искренне благоговел, разделяя обожание, которым мушкетеры окружили своего кумира. И то сказать, Арман дю Пейре спас молодого семинариста, отложившего рукоположение ради дуэли, оказав ему свое покровительство и приняв в ряды королевских мушкетеров.

5

Двустворчатые двери медленно распахнулись, впустив в кабинет гул неумолкающих ни на минуту разговоров из приемной и вместе с тем двух из тех троих мушкетеров, которых вызвали к капитан вне очереди. Подобные вызовы редко предвещали радостные известия вроде получения внеочередного отпуска или сколько-нибудь значимой награды от имени самого короля. Чаще всего аудиенция вне очереди означала непременную выволочку и примерный выговор. Причем, об этом делалось известно еще задолго до того, как ординарец господина де Тревиля успевал поведать случайно услышанные им подробности, так как сам капитан не жалел своего голоса и душевных усилий, чтобы донести непреходящие истины и ценности до разумения своих непутевых чад.

Итак, двое из трех вызванных им мушкетеров застыли в шести шагах от большого письменного стола, занимавшего треть кабинета, заваленного свертками бумаги разной величины, картами и пухлыми папками со сметами расходов. отчетами о поставках и прочей канцелярщины, наличие которой придавало кабинету капитана королевских мушкетеров официальный и даже торжественный вид. Де Тревиль сидел в старом потертом кресле, знававшем еще времена славного короля Генриха, склонив голову над каким-то документом и водя обратным концом пера по выведенным ровным почерком строчкам. Все говорило о том, что капитан был чрезвычайно занят чтением донесения, и только широкополая шляпа с щегольским плюмажем, подрагивавшим от малейшего движения головы капитана, свидетельствовала об обратном. На самом деле лукавый гасконец едва успел занять место за рабочим столом, в тот самый момент, когда его чуткий слух уловил звон шпор у самых дверей его кабинета. Но следовало ли его мушкетерам знать, что их ждали, тем более, ждали с огромным нетерпением?

Прошла томительная минута ожидания. Дежуривший в приемной мушкетер запер обе створки дверей и в кабинете воцарилась такая тишина, что слышны были даже легкие касания кончика пера к бумаге, которую де Тревиль изучал с вниманием, словно это была папская булла. Вторая минута тянулась еще дольше, но капитан виду не подал, что заметил вошедших. И только когда раздался тихий перезвон нечаянно столкнувшихся между собой шпор, де Тревиль резко поднял голову и наградил мушкетеров взглядом, который не лгал и не лицемерил. О нет, он не намерен был скрывать свои истинные чувства от тех, кому был готов доверить собственную жизнь, да что там, честь!

- Знаете ли, господа мушкетеры, что не далее как вчера вечером сказал мне король?

Де Тревиль задал этот вопрос светским тоном, как будто интересовался погодой в венсенском лесу, на его сосредоточенном лице не было и тени той грозы, которая была уготована вызванной им для распекания троице. Он приподнялся с кресла, чтобы с высоты своего невеликого роста взирать в склоненные в смущенном раскаянии лица героев.

- Вы не слышали, господа? Да как же это? Как же так? Да весь Лувр! Да что там, весь Париж только и говорит о том, что мне сказал король не далее как вчера вечером! - в голосе капитана зазвенели грозовые раскаты надвигавшейся бури, он отшвырнул в сторону перо и уперся ладонями о крышку стола, - Весь Париж, господа, только и говорит о том!

Отредактировано Жан-Арман де Тревиль (2016-02-09 23:38:48)

6

В своем поклоне капитану, он был не менее искренен, чем Арамис, однако в силу размеров этого человека, приветствие вышло несколько неуклюжим, а размах руки Портоса, волохающей по полу перо своей шляпы, заставил утонченного д’Эрбле, несколько подвинуться, чтобы дать великану простор для движений. Впрочем, уже через мгновение друзья снова стояли плечом к плечу.

Сколько раз Портос бывал в этом кабинете, и всегда недоумевал, откуда у капитана столько дел, а главное столько сил и мозгов, чтобы управляться не только с оравой тех, кого он с любовью называл своими детьми, но и со всеми этими папками и кипами бумаг, что вечно лежали у него на столе? Надо будет спросить о том у Арамиса. Правда, Тома-Александр честно признавался себе в том сам, что он вряд ли что-то разберет из речей мечтателя носить сутану, поэтому, лучше о том спросить у Атоса. И желательно, когда он трезв. Ибо, когда граф де ла Фер был пьян, чтобы разобрать поток его мыслей, требовалось дойти до не меньшего опьянения. Чтобы до него дойти Портосу с его комплекцией, требовалось целое состояние. А мушкетеры не были богаты. Значит? Значит Бог с тем, что там у командира за дела. Их дело маленькое – драться, когда прикажут, а не думать. Дю Валлон скорбно вздохнул, и вздох этот вышел очень кстати. Капитан как раз начал говорить.

- Командир! – взревел было Портос, желая ответить Тревилю, но был вовремя остановлен фразой Арамиса, все еще журчавшей в его правом ухе. «Пока что мы будем молчать», - велел д’Эрбле, и рот мушкетера захлопнулся, щеки зарозовели, как у красной девицы, а взгляд больших голубых глаз виновато уперся в пол. Нет. Ему лучше молчать, а то, чего доброго, как выпалит сейчас что-нибудь ненужное, потом расхлебывать придется всем. А настроение дю Пейре он сам разобрать пока не мог. Все же удобно, когда можно что-нибудь жевать. Ешь себе и молчи, глядишь и глупостей не наворотишь. Еще раз громко вздохнув, месье дю Валлон принялся изучать узор на занавесях у дверей. Вот бы из такой материи сварганить камзол Мушкетону! Когда слуга представителен и о хозяине будут думать хорошо.

Украдкой Портос даже пощупал краешек портьеры. И что это он раньше на нее не обращал внимания? Перед носом пролетела муха, и здоровяк рефлекторно поймал ее в кулак, немедленно смутившись своего поступка. А теперь вроде и выпустить неудобно, и жужжит в пальцах занудно. Жалостливый взор устремился на Арамиса в надежде, что тот хоть как-то поможет им выкрутиться из создавшегося положения.

Отредактировано Портос (2016-02-12 14:26:22)

7

- Нет, господин капитан, нам это не известно, - мягким голосом ответствовал Арамис, напустив на себя вид скромный и застенчивый, как у монашенки. – Да и откуда нам знать,  мы целый день только и думаем, как лучше послужить Его величеству и не уронить честь нашего полка, господин де Тревиль. Не правда ли, Портос? А если у нас и выдается свободная минутка, так я трачу ее на молитву, господин де Тревиль, мой великий, во всех отношениях, друг, на физические упражнения, а наш Атос на упражнения философские. Таким образом, господин капитан, когда мы вместе, мы представляем собою единое совершенное существо. Атос –  это наш ум, Портос – тело, ну а я – душа. Не правда ли, Портос?

Говоря так, Арамис безуспешно пытался разжать кулак великана, чтобы выпустить многострадальное насекомое, но легче было заставить Лувр встать со своего места и перейти на другой берег Сены.
Ах, святая пятница, как говаривал покойный король Генрих. Да что же на уме у де Тревиля? Духовное призвание, к которому Анри Рене д’Эрбле готовил себя всю сознательную жизнь, предписывало принять все испытания с кротостью. И он примет, кровь Христова, примет. Но можно хотя бы узнать, что и за что?
Наконец, пальцы Портоса разжались. Чудом уцелевшая в великанской длани муха вылетела, сделав кощунственный круг над головой де Тревиля.

- Но, может быть, вы, господин капитан, просветите нас, о чем же говорит весь Париж и весь Лувр? Если, конечно, на то будет ваша воля.
Прижав руку к сердцу, мушкетер почительнейше  поклонился храброму капитану королевских мушкетеров, надеясь в глубине души, что буря, признаки которой уже чувствовались в воздухе, будет скорее шумной, нежели сокрушительной.

8

Вопрос конечно же был риторическим, де Тревиль прекрасно знал, что содержание его беседы с королем, хоть и порождало множество слухов, было известно от силы трем персонам - его величеству, ему самому и всевидящему, точнее, все слышащему камердинеру короля господину Ла Шене. В молчании последнего капитан был уверен также, как в себе самом. Ла Шене хоть и не принадлежал к той родовитой знати, на гербах которых не было свободного места от обилия геральдических львов, грифонов, стрел и крестов, но был всецело предан Людовику XIII и хранил королевские секреты пуще святых даров. Вопрос был задан вовсе не затем, чтобы выяснить степень осведомленности его мушкетеров, это было своеобразным вступлением, если пожелаете, преамбулой, которая обязательно предваряла любой научный или литературный труд. А потому, брови капитана в недоумении взметнулись вверх, когда один из мушкетеров пожелал ответить ему. Портос хоть и отличался воистину легендарной силой в руках, увы, отставал от друзей по части смекалки. Гневный всполох во взгляде де Тревиля слегка утих, когда Арамис скромным почти застенчивым тоном перебил гиганта и мягко поправил своего друга, добавив вполне разумную ремарку о том, насколько господа мушкетеры обыкновенно бывают заняты, чтобы прислушиваться к парижским слухам.

- Так вам это не известно? - удовлетворенный ответом Арамиса де Тревиль склонил голову на бок, - Прекрасно! - констатировал он, готовясь перейти к основной части своей речи, - Так вот, - заговорил он, выходя из-за стола, - Его величество сказал мне, что позавчера вас видели после разрешенного времени в кабачке, - он угрожающе сдвинул брови и прошелся между друзьями, грозно звеня шпорами, - На улице Феру. Его величеству доложили, - с нажимом в тоне продолжал он, расхаживая по кабинету со сложенными за спиной руками, - Что вы орали, дебоширили, всячески мешали покою мирных горожан, так что проходивший мимо патруль гвардейцев был вынужден сделать вам замечание!

Даже стоя спиной к мушкетерам, которые, затаив дыхание, внимали его голосу, де Тревиль уловил легкую усмешку Портоса и тихий выдох Арамиса при упоминании о гвардейцах. Надо отдать должное де Тревилю, эта реакция отчитываемых им мушкетеров скорее порадовала его, чем оскорбила, но он и виду не подал, что ожидал именно такого ответа.

- И более того, они попытались задержать вас! - капитан картинно взмахнул руками и грохнул кулаком по столу, едва не смахнув целую кипу бумаг при этом, - Было это или не было?

После этого де Тревиль предполагал сделать многозначительную паузу и заставить своих неугомонных чад прочувствовать всю глубину их проступка, вперив пристальный взгляд в каждого из них по очереди. Но, распалившись до той степени, когда осадить всколыхнувшиеся в его сердце эмоции было невозможно, де Тревиль не стал выжидать покаянных ответов.

- Я спрашиваю вас, господа, было это или не было? - вскричал он втрое громче прежнего, так что, чуть слышный гул голосов, доносившийся из приемной вмиг затих и даже во дворе смолкли шпаги забияк, деливших между собой очередь в приемную, - Было или не было, я вас спрашиваю? - гремел голос разгневанного капитана, - А? Вы молчите? - он с силой хватил кулаком по столу, так что раскрытая чернильница подпрыгнула и несколько капель чернил брызнули на лежавший перед ним пергамент, - Тысяча чертей! Да сам кардинал называл вас головорезами! Черта с два! Никакие вы не головорезы, если позволяете гвардейцам кардинала, - голос де Тревиля дрогнул и он уже чуть тише договорил, - Вас арестовать.

Он опустился в кресло со скорбным лицом. Подняв вверх указательный палец, он ткнул в сторону Арамиса и с прежней силой в голосе продолжил выговор.

- Вы, Арамис, зачем, зачем, скажите мне на милость, Вы просили у меня плащ мушкетера? Сутана аббата вам была бы более к лицу, - и чтобы господину Портосу не показалось, что он легко отделался, капитан обратился и к нему, - А вы, Портос! Зачем вам эта роскошная перевязь? Может быть вы носите на ней соломенную шпагу?

Распаленный от звука собственного голоса и еще больше продолжавшимся молчанием мушкетеров, де Тревиль не сразу отметил, что из вызванной им троицы перед ним стояли только двое. Это открытие заставило его похолодеть внутри.

- Но я не вижу нашего третьего героя. А где же ваш друг Атос?

Сердце гулко пропустило удар, но он не показал ни на миг, что его охватило беспокойство. Голос капитана прогремел с силой майской грозы, так что эхо раздавалось далеко над крышами целого квартала в округе.

- Нет, я спрашиваю! Я спрашиваю! Я спрашиваю, тысячу чертей, где Атос?

Отредактировано Жан-Арман де Тревиль (2016-02-14 02:01:03)

9

Арамис положил ладонь на сжатую в кулак длань Портоса, молчаливо умоляя того не вмешиваться и предоставить другу попытаться уладить свалившуюся на их голову неприятность. А неприятность была нешуточная. Рене д’Эрбле, не смотря на молодость, обладающий умом политика или иезуита, быстро понял, что трех мушкетеров сделали разменными пешками в соперничестве короля и кардинала. Герцог Ришелье в полной мере обладал способностью так преподать факты, не слишком искажая, что они приобретали совсем иное звучание. Как говорил преподаватель в духовной семинарии, если правильно подать подгоревшую свиную вырезку, то будет полное ощущение Заячьей лапки*. Но в данном случае Его преосвященство поступил наоборот, преподав королю пирожное как подгоревший эскалоп. И Его величество не только проглотил, но и заставил попробовать это блюдо капитана де Тревиля.

- Все было не совсем так, господин капитан. Если соблаговолите нас выслушать, мы расскажем, не так ли Портос? При этом мы целиком полагаемся на ваш суд, как полагались бы на суд короля. Нас не арестовывали, господин де Тревиль. О нет. Гвардейцы кардинала нынче весьма научены горьким опытом и не решаются выходить против мушкетеров короля даже когда их столько же, сколько и нас. Ибо каждому за этой дверью известно, и каждый подтвердит мои слова – в этом случае их ждет поражение. Поэтому эти господа решились на подлость, они напали из-за угла, и не успели мы обнажить шпаги, как двое из нас были мертвы а третий так тяжело ранен, что ничем не отличался от мертвого. Но мы не сдались, о нет! Когда нас попытались уволочь силой, мы скрылись по пути. Портос, я ничего не упустил в своем рассказе?

Теперь можно было дать слово и простодушному гиганту. Великолепный Портос был честен, как апостол, если только дело не касалось его внешнего вида, нарядов и таинственных поклонниц или поклонницы. Все это знали, и все прощали ему эту маленькую слабость. В остальном же этот дворянин был образцом честности и чести и лучшего поручителя для своих слов Арамис не желал.

*старинное немецкое наименование эклера

10

- Даааа, - пробасил гигант, когда Арамису потребовалось какое-то подтверждение от него, даже не вдумываясь в слова, сказанные будущим аббатом. Да и зачем? Д’Эрбле все сделает, как надо, сам, а от него только и требуется, чтобы вовремя кивать и поддакивать.
Потом Портос расстроенно и шумно выдохнул, и было непонятно, чем именно было вызвано, то ли неразумением того, что говорить дальше, то ли тем, что муху он-таки упустил. Но все в этой жизни образуется. Пока капитан обрушивал на мушкетеров свой праведный гнев, господин дю Валлон с напряжением следил за пируэтами в воздухе насекомого, готовясь его сцапать в любой момент. Чтобы не смела своим жужжанием мешать речи капитана!
Он рассеяно перевел наивный взор на свою перевязь. Не такая уж она и роскошная, но все равно чертовски приятно, что командир заметил ее, еще бы заметил аграф на плаще, и Портос был бы почти счастлив.

- Да они выскочили, как черти из ларца, сударь! И тем не менее мы не сдались, капитан! Не сдались! – запальчиво гремел великан, подняв руку к потолку, сжатую в кулак, угрожая невидимым гвардейцам и летающей вверху мухе. – Я лично уложил двоих из них и поправил третьему челюсть, а Арамис, между прочим, заколол одного из нападавших его собственной шпагой. Но их было больше в разы, - Портос не стеснялся преувеличивать. Почему другим можно, а ему нельзя? Ведь кто-то же рассказал уже королю свою версию происшествия на улочке Феру, - и когда они навалились на нас всей толпой, мы улучили момент и дали деру, а Атос… - взгляд мушкетера беспомощно заметался с лица де Тревиля, на лицо друга, - … Атос тяжело болен, - громкий голос стих почти до шепота, а глаза устремились долу. – Да к черту! – не выдержал он, не умевший врать. – Атос был так тяжело ранен, что его сочли мертвым, - неприкрытые горечь и стыд в интонациях и взгляде этого большого, но доброго человека, сменили запал, с которым он говорил. Утешало лишь то, что Гримо сообщил Мушкетону, а Мушкетон Портосу и Арамису, что его господин смог добраться до дома и теперь под его уходом и присмотром.

- Вот как было, капитан! Именно так, а ничего нас не арестовывали! Не всякий бой можно выиграть, но и победить себя, мы не позволили, - нахальное крылатое, видимо, проникшись уважением к говорящему, село на его плащ, и там и закончило свои дни, прихлопнутая ладонью дю Валлона. Ему стало гораздо легче. И от этой маленькой расправы, и от того, что не нужно было больше лукавить. Теперь, главное, не получить нагоняй от Арамиса за то, что сболтнул лишнее.

11

Подскочив с места, де Тревиль вновь зашагал по кабинету, лавируя между двумя мушкетерами, заставляя их то и дело вертеть головами. Шпага капитана ударялась о расставленные в беспорядке табуреты и стулья, золоченые шпоры на ботфортах отвечали перезвоном всякий раз, когда де Тревиль резко останавливался и притоптывал ногой, отмечая наиболее занятные факты из рассказа Арамиса.

- Очень трогательную историю вы мне рассказываете, - съязвил он, отмечая про себя разницу между дошедшей до королевских ушей интерпретацией господина кардинала и тем, что излагали его мушкетеры, - На дюжину платочков, право слово.

Переглянувшись друзья кивнули в ответ, причем, на лице Портоса была написана самая искренняя готовность подтвердить любой аргумент, предложенный Арамисом. Похвально, конечно же, но только в случае, если бы эту беседу вел с ними король или его высокопреосвященство, тогда как де Тревиль требовал от своих чад не только сплоченность и готовность побеждать в любого противника и при любом раскладе, но прежде всего дисциплину и полную откровенность. Особенно же, когда речь шла о промахах.

- Ай ай ай! - недавняя гроза в голосе де Тревиля могла показаться музыкой в сравнении с громом и молниями, готовыми вырваться из глубины его души, - Вы от меня скрываете, господа! Он наверняка не ранен! Он наверняка убит! - вскричал он и, вновь вернувшись к столу, с силой ударил по нему обеими ладонями, - Все господа. Все! - прорычал он наклонившись над столом и обратив на притихших мушкетеров испепеляющий взор, - Все, господа! Я принимаю решение.

Внезапная вспышка гнева неожиданно сменилась меланхоличным безразличием и наигранной обреченностью в голосе. Де Тревиль сел за письменный стол, взял перо и трясущейся рукой обмакнул его в чернильницу.

- Сегодня же, - заговорил он, левой рукой выбирая из кипы бумаг чистый лист, - Я иду в Лувр. И доложу королю о моем решении подать в отставку. И если у меня ее не принимают, - продолжал он, яростно царапая пером по бумаге, - Я делаюсь аббатом.

Выдержки капитану хватило ровно настолько, чтобы вывести пляшущие буквы обращения на высочайшее имя. Он занес перо над чернильницей, чтобы вновь обмакнуть его в чернила, но тут же отшвырнул в сторону, поддавшись клокотавшему в его душе гневу.

- Ах! Какие молодцы! Какие молодцы! - вскричал он, потрясая кулаком, - Шесть королевских мушкетеров позволяют себя арестовать, - тут его лицо побагровело и он добавил срывающимся голосом, - Шести гвардейцам... кардинала.

Сгорая от бессильного гнева и еще больше от стыда за тех, кого сам же выпестовал и воспитал в лучшем полку королевства, де Тревиль отвернулся к стене и тяжело выдохнул. Его мушкетеры не просто уронили честь мундира, они подвели его, де Тревиля, уронили его честь. Он схватил бумагу, с чувством изорвал ее на мелкие клочки и швырнул над головой.

- Да лучше я не в аббаты... лучше я подам прошение королю, чтобы меня сделали лейтенантом!

С нарочитым спокойствием де Тревиль вновь взялся за перо, хоть и не собирался писать ничего подобного.

- Да да, лейтенантом гвардейцев господина кардинала. Ха, гвардейцы! Это же славные ребята. Смелые, отважные. Настоящие храбрецы. А трусить, убегать, - перо скрипнуло в росчерке лихого завитка и замерло в руке капитана, он вздохнул и тихо отложил его в сторону, обреченно подперев подбородок кулаком, - А трусить и убегать - это умеют только королевские мушкетеры.

Покаянная речь Портоса хоть и привлекла внимание де Тревиля, не отвлекла от горестных мыслей. Он продолжал рассеянно смотреть в пространство, как будто разглядывая что-то сквозь мощную фигуру гиганта.

- Да, господа, покидаю вас, - повторил он упавшим голосом и прошептал, - Навсегда.

Изложение новых подробностей боя заинтересовало его. Он поднял голову и прислушался к Портосу, без всякого стеснения хвалившемуся тем, что убил первых же  трех из напавших на них гвардейцев, тогда как его друг заколол другого его же собственной шпагой.

- Убили? - во взгляде капитана блеснул неподдельный интерес, - Так так так, - проговорил он, оживляясь на глазах, и всем корпусом подался вперед, - Но, это же меняет дело, господа!

Портьера перед дверьми в кабинет заколыхалась от сквозняка. Де Тревиль бросил на нее гневный взгляд, готовый отчитать нетерпеливого просителя, посмевшего прервать его.

- Три тысячи чертей, кого еще принесло в мой кабинет, когда я занят?

Отредактировано Жан-Арман де Тревиль (2016-02-28 13:01:22)

12

Больше всего граф де Ла Фер тревожился, что о его ране станет известно королю. А пуще того - де Тревилю. А еще пуще того - о том, как он эту рану получил. И получил, надо сказать, глупее некуда. Он то и дело возвращался мыслями к тому событию, поражаясь собственной беспечности. Конечно, все шестеро мушкетеров в тот вечер солидно заложили за воротник в кабачке. Однако Атос не считал это достаточным оправданием для того, чтобы не заметить вынырнувших из-за угла гвардейцев кардинала, которые предательски напали на них. Он даже не успел вынуть шпагу из ножен, как вражеский клинок пронзил его плечо, задев при этом грудную клетку. От резкой боли сознание графа помутилось. Он потерял равновесие. Дважды пытался подняться, и дважды падал обратно. Последним, что он увидел, перед тем как лишиться чувств, и что заставило его слабо улыбнуться, был Мушкетон, склонившийся над трупом убитого Портосом гвардейца, чтобы снять с него кошелек. Атос не раз обращал внимание, что добрейший месье дю Валлон делает вид, будто не замечает, как его ловкий и верный слуга, обшаривая врагов, сраженных его могучей рукой, пополняет его сбережения. И хотя сам Атос нуждался в деньгах гораздо больше, своему Гримо, тем не менее, подобного не позволял.
В себя он пришел все на той же улице Феру, но уже не на земле, а на постели, под пристальным уходом Гримо. Полночи Атоса бил озноб. Он ослаб, потеряв много крови, а рана болела настолько сильно, что боль эта распространялась по всему телу. Как заверял лекарь, который плотно заштопал и перевязал ее, рана, хотя и была тяжелой, все же не являлась смертельной. Это придавало графу де Ла Фер мало утешения. Уж лучше бы он умер, но остался не посрамленным. А теперь, о том, как его посреди ночи, в каком-то закоулке, недалеко от собственного дома, застали врасплох и чуть не прикончили в шакальей манере, узнают сослуживцы. Узнает де Тревиль. Узнает Людовик XIII. Какой позор... Нет. Не бывать этому.
Он разузнал у Гримо, что сталось с его друзьями. Им удалось улизнуть от гвардейцев. Но от грозных очей Жана-Армана дю Пейре им не скрыться. Красный Герцог, ведущий с Его величеством своего рода шахматную партию, в которой они оба использовали живых людей в качестве фигур, не преминет доложить королю о случившемся, чтобы выставить своих гвардейцев в как можно более выгодном свете, а мушкетеров - в как можно более невыгодном. Тут не нужно быть провидцем, чтобы понимать: де Тревиль обязательно устроит им всем хорошую выволочку. Буря неминуема. И граф де Ла Фер должен разделить ее со своими друзьями.
Дав себе время отлежаться и хоть немного восстановить силы, он, нарушая все мыслимые и немыслимые предписания, безжалостно отмахиваясь от Гримо, который едва ли не на коленях умолял своего господина не совершать этого безумства, поднялся с постели и стал собираться в резиденцию капитана королевских мушкетеров. Боль по-прежнему была ужасной, но граф старался ее пересилить. Опасаясь, что в седле его рана может раскрыться, он отправился на улицу Старой Голубятни пешком. И хотя каждый шаг был для него сущей пыткой, он шел. Медленно, но верно. И, в конце концов, добрался до особняка де Тревиля.
Его появление вызвало шум в приемной. От дежурных мушкетеров он узнал, что де Тревиль, как и предполагалось, вызывал его в свой кабинет вместе с Портосом и Арамисом, и что гнев капитана ныне сыплется на головы последних безо всякой пощады. Атос спокойно выслушал все, что ему успели рассказать, нахмурившись лишь на мгновение. А затем решительно переступил порог.

- Это я, капитан. Извините за опоздание, - край портьеры приподнялся, открывая взорам присутствовавших одетого с иголочки мужчину, чье красивое строгое лицо было бледнее, чем обычно, - Мои товарищи сообщили, что вы звали меня, - он сделал несколько твердых шагов вперед и по-военному вытянулся перед командиром, ничем не выдавая терзавшую его боль, - Я здесь, сударь. Жду ваших распоряжений.

Сказав это, Атос склонил голову перед де Тревилем, великим человеком, которого любил и уважал, как родного отца. Да тот и заменил ему отца, по сути. Атос ничуть не уступал всем остальным отпрыскам командующего королевскими мушкетерами в своей искренней и безграничной преданности ему. Он, не задумываясь ни на секунду, заслонил бы его своим телом от вражеской пули или шпаги. За него он, не мешкая, готов был броситься в самое пекло преисподней. И именно поэтому не уронить перед ним честь мундира было так важно для графа де Ла Фер.

Отредактировано Атос (2016-02-25 10:55:37)

13

- А вот и Атос!

На лице капитана в одну секунду сменилась целая гамма чувств от удивления до гордости при виде третьего участника событий, вопреки всем наветам и рассказам явившегося к нему собственной персоной. Теперь перед ним стояли все трое его легендарных молодцов, мушкетеров, чьи шпаги прославили и их самих, и всю их роту, а следовательно, и самого де Тревиля.

- Ха! Жив и здоров! - констатировал капитан и на его лице заиграла довольная ухмылка, - По всей вероятности, тысяча чертей, кардинал кое-что преувеличивал в рассказе королю!

В лукавом прищуре гасконца сквозило предвкушение того, как он будет рассказывать королю истинную историю происшествия, не пощадив самолюбия кардинала ни в одной даже мельчайшей детали. Довольный исходом столь мрачно и бесславно начинавшейся истории, де Тревиль ударил ладонью по столу и с грохотом, услышанным даже в самом отдаленном закоулке особняка, отодвинул тяжелое кресло. Он подскочил на ноги и пружинистой легкой походкой прирожденного кавалериста и, распахнув объятия, подошел к своим мушкетерам. Расчувствовавшись он хлопнул по локтю Портоса, слегка пожал холеное запястье Арамиса и с чувством ухватился обеими руками за правую руку Атоса.

Портьеры перед дверьми вновь заколыхались. В кабинет заглянули самые отчаянные из смельчаков, подслушивавших за дверью. Гул одобрительных голосов и первые несмелые аплодисменты раздались за их спинами, оповещая капитана о том, что только что произведенная выволочка в его кабинете перестала быть секретом. Можно было смело загадывать, сколько времени потребуется для того, чтобы слухи о новой победе его мушкетеров над гвардейцами кардинала разнеслись по всему Парижу.

- Я горжусь вами, дети мои! - растроганно проговорил он, продолжая трясти руку Атоса, пока не почувствовал, как она ослабла и судорожно дернулась.

Только тогда де Тревиль заметил, что лицо мушкетера было белее полотна и становилось еще бледнее прямо на глазах. Едва успев схватить молодого человека за левую руку, чтобы удержать его, капитан что было мочи закричал в сторону портьер.

- Атос, вы бледны! Лекаря! Черт возьми, зовите сейчас же лекаря! Моего или королевского! Лекаря, тысяча чертей, или мой храбрый Атос умрет здесь же!

14

- Атос… - дю Валлон прикусил губу, представляя каких усилий строило другу подняться с постели и прийти к капитану, прийти, чтобы поддержать своих друзей, чтобы не уронить честь мундира мушкетера. Черт побери! Осознание всего этого заставило глаза Портоса заблестеть влагой.
- Дьявол вас раздери, друг мой, стоило бы и поберечь себя, - сокрушенно выдохнул он шепотом, - Арамис, скажите хоть вы ему!

Однако перешептывание на глазах у капитана ни к чему хорошему привести не могло. Тем более, даже Портос уловил, что сейчас самый момент, чтобы закрепить у командира хорошее расположение духа. Именно теперь, когда в дверях появились физиономии их сотоварищей.
- Могу поспорить, капитан, на десять экю, что кардинал очень много чего преувеличил в своем рассказе королю, в то время, как мы перед вами честны, как едва появившиеся на свет младенцы, еще не знающие лукавства! – фигура гиганта-мушкетера никак не соответствовала представлению о новорожденных, поэтому за спиной его послышались смешки и одобрительные возгласы. – И мы готовы в любой момент доказать Его величеству, что мушкетеры короля стоят гораздо больше гвардейцев Его высокопреосвященства, и все произошедшее на улочке Феру было недоразумением, - Портос говорил, а Тревиль тряс руку графа де ла Фер. Увидев бледность старшего друга, дю Валлон едва не закричал в один голос с дю Пейре, но только тот требовал к себе лекаря, а Портосу едва не проорал имя Гримо. Поскольку именно слуга смог выходить своего господина. И, сделав это один раз, непременно должен повторить свой подвиг.

Однако Атос покачнулся, и вместо того, чтобы закричать, Портос придвинулся к нему ближе, так, чтобы не дать тому упасть.
- Капитан, ему просто нужен воздух, у вас тут душно так, что даже мухи вон падают, - многозначительно проговорил мушкетер, вспомнив о своей недавней жертве.

15

Арамис, знающий, что есть время говорить, а есть время молчать, предоставил Портосу своим красноречием довершить рассказ о мнимом поражении мушкетеров короля от рук гвардейцев кардинала. И великолепный дю Валлон прекрасно с этим справился. Его голос гремел, глаза метали искры и сам он походил на ожившую статую Геркулеса, только в кружевах и перьях. Портоса любили все, за доброту (которую этот великан старательно и безуспешно от всех скрывал) и за физическую силу, равной которой в мушкетерском полку не было. Поэтому после его рассказа уже ни у кого не осталось сомнения, что честь мушкетерского плаща осталась незапятнанной. А появление Атоса и вовсе превратило особняк господина де Тревиля в море ликования. Вот только бледность друга заставила нахмуриться Рене д’Эрбле. Определенно, вставать с постели тому было слишком рано.

Арамис, вместе с Портосом, подставил плечо благороднейшему из мушкетеров короля. Обычно вид чужих радостей и чужих страданий оставлял будущего аббата равнодушным, и это качество он считал весьма нужным для лица духовного, который должен быть бесстрастен и беспристрастен перед лицом чужих пороков. Но не в этот раз. Глядя на Атоса, у д’Эрбле разрывалось сердце. Наверное потому, что для этого образчика всех дворянских достоинств долг был превыше всего. Долг и честь. А жизнью Атос не дорожил, к тайному изумлению Арамиса, считавшего, что жизнь восхитительна и таит в себе множество приятных соблазнов.

- Держитесь, друг мой, - прошептал он, и добавил уже громче. – Господин капитан, Портос прав. Вы позволите нам удалиться? Мы проводим нашего друга и проследим, чтобы ему был оказан должный уход. Если пожелаете, вечером  мы отчитаемся перед вами о состоянии его здоровья, уверен, Атосу будет гораздо лучше!
Предположить иное значило бы оскорбить храброго друга, которым Арамис восхищался, как никем.

16

Больших усилий стоило Атосу не вскрикнуть, когда де Тревиль резко схватил его за руку. Еще больших - чтобы не застонать, когда тот начал эту руку трясти. Граф де Ла Фер понимал чувства эмоционального и благородного капитана, однако не удержался от того, чтобы не отпустить мысленно на его счет несколько непристойных выражений. Мужчина старался ничем не показывать той жуткой боли, которую он сейчас испытывал, но, и без того белее полотна, побледнел еще сильнее, хотя, казалось бы, дальше уже некуда. Веки его чуть прикрылись. В глазах помутилось. Почти как тогда, в ту злосчастную ночь на улице Феру.
Атос почувствовал, что почва уходит у него из-под ног, и покачнулся. Но не упал. Портос с Арамисом молниеносно оказались позади своего товарища, подперев его спину своими плечами.

- Благодарю, господа, - шевельнул губами Атос, надеясь, что капитан королевских мушкетеров не расслышит его слов.

Болезненно гордый, граф де Ла Фер не переносил, когда кто-то становился свидетелем его слабости. Особенно, если этим кем-то являлся Жан-Арман дю Пейре. Хорошо хоть не придется стыдиться за недавнее поражение, которое им подло нанесли гвардейцы Его высокопреосвященства. Арамис и Портос, один ловкостью, другой напором, более чем достойно защищали их репутацию, лишний раз подтверждая, что они не зря носят плащ мушкетера. Впрочем, уже идя сюда, в особняк де Тревиля, Атос знал, что его друзья сделают все от них зависящее, чтобы отстоять их честь. Эти люди и не были бы его друзьями, если бы он позволил себе хоть на секунду усомниться в них.
Едва уловимая тень улыбки скользнула по лицу графа, когда до его слуха долетели слова дю Валлона. Красноречие, которое обычно было не свойственно гиганту, и с которым он теперь ораторствовал перед командиром, лишний раз доказывало, что в решающие моменты каждый из них костьми ляжет, но не даст опозорить ни себя, ни своих товарищей.
Немного придя в себя, он чуть отстранился от обоих мушкетеров, чтобы держаться на ногах самостоятельно, безо всякой помощи.

- Не надо лекаря, - твердо проговорил он, посмотрев де Тревилю в глаза, - Я здоров, капитан. И вечером буду у вас вместе с моими друзьями.

Атос еще раз наклонил голову перед командиром. Арамис и Портос последовали его примеру.

Отредактировано Атос (2016-03-12 18:43:12)

17

Де Тревиль нахмурил брови, когда Портос высказался о духоте, царившей в его кабинете. Вот уж в чем никто и никогда не мог обвинить капитана, так это в недостатке свежего воздуха - окна кабинета всегда были распахнуты настежь, а сам де Тревиль любил если не наблюдать за шуточными сражениями своих мушкетеров, то хотя бы слышать упоительный звон их шпаг.

- Свежий воздух, господа? - смертельная бледность на лице Атоса усилилась, а в дверях уже появился ротный хирург с пухлым инструментарием в одной руке и склянкой с темной пахучей жидкостью в другой.

"Только нюхательных солей не хватало в моем кабинете", - мелькнуло в голове де Тревиля и он одарил хирурга суровым взглядом.

Пришедший в себя Атос отказался от услуг лекаря твердым голосом, хоть и чуть слышным из-за нараставшего гула толпы зевак, успевших оккупировать подступы к кабинету.

- Вечером все трое... нет, только вы, Арамис, и вы, Портос, примете караульную вахту в Лувре. Ваша вахта, Атос, будет в вашей квартире, пока я сам не изменю это решение.

Металлические нотки в голосе капитана не предполагали возражений, но взгляд его потеплел. Глаза гасконца заблестели и он с чувством пожал руку Портоса и Арамиса, похлопал по левому запястью Атоса, и вернулся к своему столу. Он не повернулся к ним до тех пор, пока не проглотил ком, подкативший к горлу. Повернувшись же, он наградил зевак, мешавших мушкетерам выйти из кабинета, гневным взглядом и громко, так чтобы его слышали даже притихшие во дворе забияки, произнес на прощание:

- Я хочу, господа, чтобы впредь вы не рисковали вашими жизнями понапрасну. Храбрецы дороги королю. И королю известно, - он вздернул подбородок, сверкнул глазами и в воцарившейся торжественной тишине договорил, - Королю известно, что мушкетеры самые храбрые люди на земле. Можете отдыхать, господа.

Толпа в дверях кабинета расступилась, пропуская троицу героев. Из приемной послышались одобрительные выкрики и похвалы в адрес мушкетеров, трех друзей, сделавшихся героями дня, и самого капитана де Тревиля. Стараясь делать вид, что он не замечал попустительства со стороны дежуривших у его дверей караульных, гасконец помахал всем рукой и отвернулся к столу, тщетно стараясь сосредоточиться на лежавших перед ним документах. Все мысли его уже были в Лувре - о, ему было о чем доложить королю и следующая партия в шахматы между его величеством и кардиналом будет сопряжена весьма неудобными для Красного Герцога вопросами.

Эпизод завершен


Вы здесь » Лилии и Шпаги » 1625 год - Преданность и предательство » Знаете ли вы, господа мушкетеры, о чем со мной говорил король?